я

давно пора было

  • Current Music
    Gloria Gainor - I've Got You (Under My Skin)
Сизиф

МАРХИшное

Настало время рассказать про клаузуру в стихах и Илью Георгиевича Лежаву.

Так вышло, что наша ЖОСовская группа №2 со второго курса сдружились с градовской группой №9, и виной этому, наверное, отец. Ну, он у них вел проект на ФОПе и предложил нескольким отличникам порабствовать на дипломе одной из его бывших студенток. А меня туда же назначил по праву родителя.

Так вот, с тех пор мы шатались друг к другу в гости, в кино ходили вместе, в стройотряды ездили, бухали... ну и т.д., и т.п.

Зимой третьего уже курса, когда мы разбежались по ЖОСам, ПРОМам и ГРАДО, мы, сатунцевские дети, сдали первые эскизы своих гаражей и станций техобслуживания и пошли смотреть, что там у братьев по оружию. А там по стенам висели эскизы подземных гаражей, гаражей-башен и гаражей-каруселей (ГРАДО тогда был супер-пупер-авангардный, не то, что мы), а еще висели друг под другом два листочка формата А4 с корявыми виршами, в которых гараж описывался.

Дело в том, что, как оказалось, поэт-самородок Андрюша (так, кажется? Или Сережа?) Шведчиков имел неосторожность спросить у Ильи Георгиевича Лежавы, в какой графике делать клаузуру. А Илья Георгиевич, не зная о пристрастиях Андрюши, имел неосторожность ответить: "Да хоть в стихах."

Вот так и вышло, что клаузуру Андрюша сдал в таком виде. Правда, вирши вышли очень уж корявые.

Но Илья Георгиевич оказался на высоте.

Ниже неровных, накорябанных синей шариковой ручкой строчек виднелось четверостишие, написанное коричневым фломастером, твердым почерком:

ТЫ, АНДРЮША, ПОСПЕШИЛ,
СТИХ СВОЙ ПЛОХО ЗАВЕРШИЛ.
ПАРУ СТАВЛЮ Я ПО ПРАВУ,
ИЛЬЯ ГЕОРГИЕВИЧ ЛЕЖАВА.
Сизиф

Первая сессия

Самую первую свою сессию в МАРХИ я начал сдавать позже остальных, потому как сестра принесла из детского сада свинку, и пару недель я проходил сильно асимметричным. Даже историю КПСС сдавал ветерану войны Брусникину, замотанный шарфом.
Но на экзамен по истории искусств пришел уже симметричным, хотя подготовленным так себе. В результате два вопроса я знал хорошо, а третьего не знал вообще. Ну, не успел дочитать до этого.
По всем правилам хорошего тона Марья Васильевна Зубова имела право поставить мне трояк и отпустить с миром. Но, наверное, ответы на первые два вопроса ее чем-то зацепили, потому что она начала меня тянуть. Сначала просто задала пару вопросов дополнительных, потом раскрыла фолиант по истории искусств и принялась гонять по иллюстрациям, закрывая подписи рукой. До поры, до времени все протекало гладко. Осечка случилась, когда она прикрыла рукой подпись к фотографии микеланджеловской гробницы Медичи. Терять мне было нечего, и меня понесло.
- Это гробница, - сказал я. - Гробница Медичи. Гробница Лоренцо Медичи. Гробница Лоренцо Медичи во Флоренции. Гробница Лоренцо Медичи во Флоренции, а построил ее Микеланджело. Вон там, наверху - сам Лоренцо Медичи, а вот кто внизу... Нет, я помню, что на второй гробнице - День и Ночь, а вот тут - убей меня, не помню... то ли Зима и Лето, то ли еще кто...
Марья Васильевна так смеялась, так смеялась... Но с экзамена я вышел с пятеркой.
К следующей сессии я уже понял, что экзамен - это не про то, как ты знаешь предмет, а про то, как ты умеешь сдавать экзамен. Поэтому мы беседовали с Марьей Васильевной о Диккенсе, о туринской школе дизайна и вообще на всякие отвлеченные темы. По-моему, получали удовольствие оба.
На фото Марья Васильевна.
я

Сосны, дубы и песок.


(это тот самый Пшик с Глазами, а в нем мой экипаж)
Вся моя байдарочная биография делится на три выраженных периода: походы институтские (Литва, Тверская губерния, Псковщина и Эстония), походы в промежуток между первым и вторым (Медведица), а также вторым и третьим браками (Пра, Вологодчина и Верхняя Волга). Двух-трёх дневные первомайские походы в школьном и младшем институтском возрасте не в счёт: всё-таки приключений на них пришлось в разы меньше.
Некоторая часть походов уже частично описывалась в отдельных главах: и то, как я опоздал на месяц на поезд с Медведицы, и то, как на той же Медведице мы совершенно случайно узнали про августовский путч, и то, как моя дочка, едва вернувшись с городу Парижу, на следующий же вечер умотала со мной в безвестную волжскую глушь...
Значит, настало время рассказать про один из самых безоблачных наших походов - Collapse )
совсем хороший

Про работу - 3. Зеленый Змий.

last time I was sober, man I felt bad
worst hangover that I ever had
(Mark Knopfler)


Как сказал когда-то БГ, мое поколение - поколение "дворников и сторожей". Ну, не знаю, не знаю, в рок-тусовке не обращался, если не считать трёх месяцев лейтенантских сборов с Лехой Романовым, которого, впрочем, не залюбил тогда, да и сейчас не слишком-то люблю. Ни дворником не подрабатывал, ни сторожить не сторожил - караульный наряд в тех же лагерях опять-таки не в счёт.
Так или иначе, одним из символов поколения навсегда осталась бутылка портвейна - не настоящего, португальского, конечно, а исконно отечественного шмордулета. Того, что на английском языке называется красивым словом "шерри" (собачка моя, когда я вдруг заводу разговор об этом пойле, ставит уши торчком и вопросительно смотрит мне в глаза).
Кстати, культура эта вовсе не умерла с Советским Союзом. Вот, буквально на днях, стояли передо мной к кассе нашего придворного магазинчика двое вьюношей абсолютно канонического вида: с буйными шевелюрами, гитарами, сумками-торбами в цветочек и всем таким. Из всего ассортимента магазинного они взяли только ботель "Трёх семёрок". Так что жива культура, жива. Но это я отвлекся.
В жизни моей всякого случалось, и связанного с алкоголем тоже. Но никогда мы так не напивались, как в годы андроповского завинчивания гаек и укрепления дисциплины, а также последовавшей вскорости после этого горбачевский борьбы за трезвость. Наверное, так выражалось у народа чувство внутреннего протеста; у меня же на это наложились две роковые несчастные влюбленности. Так сказать, служебные романы, последовавшие один за другим и изрядно расшатавшие мне тормоза.
В красный день календаря, например, мы славно накатили в мастерской. Помнится, незадолго до этого модный ныне дизайнер, а тогда просто архитектор Вовочка Юданов притащил в мастерскую с помойки скрипочку с неполным комплектом струн, но со смычком. Звали скрипку Сарой, потому что кто-то наклеил на нее вырезанные из какого-то журнала четыре буквы. Играли на ней мы с Володей - что исполнял он, не помню, а я освоил фройлакс, гимн Советского Союза, а ещё танго "Пунцовые Уста" (это так оно называлось в единственном известном мне тогда исполнении эстонского "Апельсина", а вообще-то это "Adios Muchachos", только узнал я это спустя десяток лет). В общем, было весело - но мало.
Поэтому ближе к полуночи, довольно-таки хорошие, мы поймали на Садовой машину, то ли Рафик, то ли "буханку", и поехали к Володьке в Ясенево, где все веселье и продолжилось, только уже без скрипки. Вообще-то, мой есть тихий мучачо, и к таким загулам я отношусь с лёгкой опаской, но дама, объект моих тогдашних воздыханий (служебный роман #1), поехала - ну, и я за ней.
Где-то часам к трем веселье выдохлось. Дам уложили спать в спальню, мужчины дрыхли на полу в гостиной. Рано утром я услышал со стороны спальни какое-то шевеление, испугался, что дама, которая объект воздыханий, собралась слинять домой, и вскочил. При этом я совершенно не принял в расчет количество принятого накануне - и в результате грянулся со всей дури обратно.
На что спавший рядом на полу Егор Солопов, не просыпаясь, заметил: "ЖЕЛЕЗНЫЙ ФЕЛИКС УПАЛ".
Каковая фраза после этого прочно вошла в лексикон мастерской.
Где-то через полгода в мастерской случилась очередная пьянка - кажется, отмечали день защитника отечества. На этот раз я не собирался ехать никуда, да и не смог бы. Говоря честно, я и домой не смог бы добраться, поскольку все с той же несчастной влюбленности пребывал в полном неконцепте. Однако же и оставить меня в мастерской на ночь добрые сослуживцы не могли, поэтому погрузили меня в последний троллейбус и отправили домой к пожилому коллеге - в его сопровождении, конечно.
В троллейбус меня грузили в виде полена - хотя что-то из этого процесса я смутно помню. Подразумевалось, что к моменту прибытия троллейбуса на конечную у Савеловского я хоть немного просплюсь - и ведь так оно и вышло! Во всяком случае, к дверям квартиры бедного Андрей Константиновича я прибыл в вертикальном положении и (почти) без поддержки. И уж совсем отчётливо я помню глаза супруги Андрей Константиновича и его несовершеннолетнего сына при виде меня.
Это был лютый ППЦ.
Кажется, на следующий день я даже приехал на работу. Но не к началу дня, конечно, а предварительно заехавши домой.
Однако же самый неконцептуальный мой приезд на работу имел место спустя два или три года, уже в правление Михалсергеичгорбачева и в разгар Служебного Романа #2. И связан он был вовсе не с душевными переживаниями, а с совершенно сторонними факторами.
Дело в том, что к этому времени, к концу 80-х у нас сформировалась устойчивая собачья компания. То есть, ровно в девять вечера человек пять или шесть со своими собаками числом от одной до трёх выходили на пустырь вдоль Рублёвки и чинно ходили из конца в конец (а это чуть меньше километра). То есть, чинно ходили, беседуя или травя анекдоты, хозяева, а собаки занимались своими делами: играли, дружились, иногда ссорились, ходили челноком, вынюхивая френдленту, ну, и так далее. Это был ритуал настолько святой, что и алкаш-грузчик, и мясник из гастронома на Кирова (ныне Мясницкой) отрывались от своих компаний, чтобы выйти в урочный час на пустырь.
Короче, в один теплый весенний вечер вышеупомянутый мясник с Кирова вышел с небольшой плоской бутылкой-флягой из-под польской зубровки, в которой колыхалось нечто почти прозрачное.
- Во, мужики, братан из деревни привез!
Пили по очереди из колпачка-стаканчика. Пилось мягко и плавно, не прерывая сна. Мы быстренько разделались с содержимым фляги (на брата пришлось по паре этих наперстков), даже чем-то закусили. Погуляли ещё, побеседовали. Потом мы с собакой Феклой вернулись домой, и я, кажется, ещё поработал. Спать лег как обычно.
Наутро я встал с пятой попытки. Первая попытка поехать на работу оборвалась у соседнего же дома. Где, то у второго или третьего подъезда я с полминуты постоял, повернулся и ме-едленно поплелся назад. Точно так же медленно, делая остановки почти на каждой площадке, поднялся я на свой четвертый этаж, с первой попытки (слава богу!) попал ключом в замочную скважину, а там до заветной двери сортира остался всего метр. Успел.
Вторая попытка дойти до метро оборвалась на полпути. Только в обратном направлении я шел чуть быстрее. И тоже успел.
С третьей попытки, ближе к полудню, я, наконец, добрался до работы. Поднялся на третий этаж Белого Дома, доплелся до своего рабочего места и без сил, обливаясь потом, рухнул на стул.
Чертить в таком состоянии было, разумеется, совершенно невозможно.
Но ведь для чего-то я на эту чёртову работу ехал, так? Я сделал попытку напрячь извилины, и сквозь застилавшую мой мозг багровую дымку забрезжила светлая мысль.
Юлька! Прополис!
Дело в том, что одна из моих юных сослуживиц страдала хроническим бронхитом. И всегда таскала с собой крошечный пузырек со спиртовым раствором прополиса - принимать по капельке для успокоения больных миндалин.
Сама Юлька и две других моих юных сослуживицы (включая объект моих безнадёжных воздыханий #2) к этому времени скакали вокруг моего стола... ну, не вокруг, поскольку я сидел в углу, но с двух сторон: мое плачевное состояние не осталось, конечно же, незамеченным, и им было меня жалко. Правда, причину они по чистоте душевной не угадали.
- Коля! У тебя голова болит? Может, тебе чаю налить?
Я вяло отмахнулся рукой... мотать головой я боялся.
- Юльк, - выдавил я из себя. Слова давались мне с трудом.
- А?
- У те... бя тво... я... хрень... с со... с собой?
Умница Юля почти сразу поняла, о чем это я.
- Да, а что?
- Неси, - прохрипел я, и на этом мои коммуникативные способности временно иссякли.
Так и не до конца понимая, зачем, Юлька послушно принесла из своей комнаты крошечный пузырек - грамм двадцать пять, не больше - и протянула его мне.
Надо сказать, мне повезло: пузырек оказался практически непочатый. Ногтем сковырнул я резиновую пробочку и выплеснул его содержимое себе в глотку. Юлька потрясенно смотрела мне в рот. Остальные же девушки смотрели, скорее, на цвет моего лица - из бледно-зеленоватого он на глазах становился розовым.
- Спасибо, Юль, - произнес я почти нормальным голосом и потянулся за карандашом.
На этом рассказ о моих алкогольных излишествах можно и завершить: в последующие годы не было ничего такого, что могло бы представлять мало-мальский интерес читателю. Исключение составляет День Рождения Совести в первый год нашей с ней совместной жизни, но об этом я уже писал.
Впрочем, был ещё случай, без всяких излишеств, но не лишенный забавности. О нем можно рассказать в общем контексте нашего сплава по замечательной речке Пре - в следующей главе.
Сизиф

Марш-бросок у стен Новодевичьего - ч.2

Второй марш-бросок по маршруту, на добрую треть совпадавшему с описанным в прошлой главе, имел место в начале июня две тысячи восьмого.
К этому времени мы жили с Совестью больше полугода. По странному совпадению наше с ней московское жилье находилось опять-таки у площади Гагарина, только ближе к метро.
Надо заметить, Совесть до сих пор отказывается считать себя москвичкой - несмотря на мужа, прописку, работу и все такое прочее. А в описываемый период времени она так и вовсе оставалась петербюргершей до мозга костей, и на историческую родину ездила не раз-два в году как сейчас, а втрое или вчетверо чаще.
Так вышло, что в тот раз она уехала в Питер без меня, а я собирался подъехать к ней туда спустя два или три дня - как только сдадут проект мои последние в том году студенты. Сдача и заседание кафедры были намечены на четвертое число; после кафедры у меня оставалось достаточно времени, чтобы заехать на Гагарина, забрать Снипочку, отвезти его на время отсутствия хозяев к маме и успеть на поезд. Билет я, разумеется, купил заранее; всяких там супер-пупер "Сапсанов" тогда ещё не было и в помине, зато ходила очень даже удобная скоростная электричка - уходила в пол-седьмого, приходила в Питер в одиннадцать.
Практически всем моим ЖЖ-шным друзьям хорошо известно, кто такой был Снипочка - а вот на Фейсбуке я появился уже при следующей своей собаке, Шерри. Поэтому пояснения просто необходимы.
Снипка появился в моей жизни в две тысячи втором году этаким безбашенным раздолбаем подросткового возраста. В отличие от Шерьки его породная принадлежность более-менее ясна: он явно появился на свет в результате любви ирландского терьера и русской гончей, вот только не знаю, кто из них был мамой, а кто папой. От ирландцев он унаследовал рыжий окрас, усатость, бровастость и неукротимый нрав; от гончаков - рост, хвост саблей и хорошо поставленный оперный голос. Дури же у него было от обеих пород - в геометрической прогрессии. Из литературных персонажей ему более других соответствовал Поручик Ржевский, поскольку Снипочка любил нажраться, приволокнуться и получить по рыжей усатой морде. В общем, порода его называлась у нас "Московская самогончая".
Характер у этого самогончего был такой, что на общественном транспорте возить его я побаивался (потом мы с ним привыкли, но только год спустя). Возила нас к маме в Кунцево и обратно ее соседка по дому, промышлявшая в то время извозом - очень громкая и решительная дама, обладательница ржавой двадцать четвертой Волги и ещё более ржавой шестерки. К громким Снипочкиным комментариям по поводу всего, встречавшегося на дороге, эта дама привыкла и внимания на них не обращала. Само собой, с ней на этот день я тоже договорился заранее.
В общем, выгуляв своего самогончего с утра, я отправился в РГГУ. Детки мои, студенты, как раз заканчивали красить и клеить, я дал отмашку тащить работы вниз, на кафедру - и тут в кармане затренькал телефон.
Звонила та самая соседка-извозчица. В обычной своей решительной манере она сообщила о том, что стоит на обочине на энном километре то ли Рязанского, то ли Каширского шоссе в ожидании эвакуатора, и что к условленному сроку забрать нас со Снипочкой она не успеет никак.
Это был удар, конечно, ниже пояса. Я посмотрел на часы, прикинул оставшееся до поезда время и резко ускорился. Просмотр я провел в рекордные сроки и даже, кажется, успел вкратце объяснить троечникам, в чём именно они прокололись, и чем их работы хуже четверочных и тем более пятерочных (были и такие). От заседания кафедры я отбрехался и почти бегом устремился к метро.
Дома, на Гагарина я был спустя сорок минут. Времени на обед у меня не оставалось, но чашку кофе я себя выпить все же заставил. Вещей у меня с собой, в Питер было немного - чай не на Северный Полюс все-таки собирался. Зато пришлось тащить с собой шмотки Снипочкины: подстилку, миску и запас жратвы. В общем, все как раз влезло в мой старый походный рюкзак. К тому же за окном начал накрапывать дождик; подумав, я сунул цивильную обувь в рюкзак ко всему остальному хламу, а на ноги натянул резиновые сапоги. Потом взял кобеля на поводок, и марш-бросок начался.
Поначалу маршрут почти в точности повторял описанный в предыдущей главе, только в обратном направлении. Отличия, конечно, были. Во-первых, происходило все не ночью, а днём, пусть и пасмурным, дождливым. Во-вторых, на этот раз я выступил в поход трезвый как стеклышко. В-третьих, с таким спутником мне не страшны были никакие громкие шаги за спиной, а вот встреч с разного рода собаками, особенно мужеского пола, я опасался: как и Поручик Ржевский, пёс мой был не дурак подраться. Ну, и в четвертых, идти нам предстояло раза в полтора, если не в два дальше. К тому же за дюжину лет, прошедших со времени прошлого приключения, московский пейзаж заметно изменился: вдоль железной дороги возникла скоростная (не всегда) магистраль, даже мосты поменялись.
Первый отрезок пути от Гагарина до Комсомольского проспекта мы прошли бодро и без происшествий. Некоторые осложнения возникли на подходе к "Спортивной", где на нас наскакала местная свора бездомных собак. Но мы со Снипочкой сказали им несколько слов, каждый на своем языке, но одинаково понятно, я помахал в воздухе свободным концом брезентового поводка, и все обошлось без драки. Потом были ещё два кобла со стройки дорогущего жилого дома - с тем же результатом. Потом мы вышли к Новодевичьему и призадумались. Вообще-то, и Третье Кольцо, и Окружная железка, по которой тогда не ходили ещё "Ласточки", продолжались в нужном для нас направлении, прямо к "Кутузовской". Беда только, я не знал (и до сих пор не знаю), можно ли в этом хитросплетении съездов и разворотов пройти простым пешеходам, или выжить там в состоянии только стальные звери.
Поэтому - от греха - мы обошли Новодевичий справа и двинулись дальше по набережной в сторону Бородинского моста. Выходил крюк, зато не обещавший никаких сюрпризов.
Дождь тем временем не переставал, а временами и усиливался. Резиновые сапоги - не самая удобная для быстрой ходьбы обувь, но сбавить темп я себе не позволял: пока что мы укладывались в составленный мною график марш-бросок. Снинпочка не очень понимал суть происходящего, но приключений не боялся никогда,и поэтому тоже сохранял боевой настрой.
До сих пор мы с ним не слишком выделялись в городской среде: мало ли кто топает в сапогах, со здоровым рюкзаком на горбу и усатым самогончим на поводке? Ситуация изменилась, когда мы перешли по Бородинскому мосту реку и миновали Киевский вокзал. Дорогомиловская и Кутузовский проспект - места светские, магазины здесь из самых дорогих, и публика соответствующая. Вот уже припаркованными у тротуара "Бентли" и прочим "шестисотым" мы со Снипочкой являли довольно разительный контраст. Особенно заметным он становился при встрече с йоркширскими терьерами в комбинезончиках со стразиками, которых выгуливали дамочки на шпильках. Снипочка каждый раз рвался в бой, поскольку врагами у него начиная с двухлетнего возраста были все кобели вне зависимости от габаритов. Впрочем, пса своего я держал на коротком поводке, так что обошлось без кровопролитий.
Где-то на полпути от Славянской площади до Кутузовской я начал сбавлять темп. Дыхалки у меня ещё хватало, а вот ноги начали уставать. Да и пёс меньше уже крысился на йорков со стразиками.
Переходя у Кутузовской по подземным переходам Третье Кольцо, я считал ступеньки.
У Триумфальной Арки мы свернули направо, и с этого момента наш маршрут окончательно разошелся с тем, нетрезвым. Очень я опасался Багрушки: там обитала довольно большая свора ярмарочных псов, ценивших свою сытную территорию и готовая ее защищать. Пару их дежурных мы увидели и даже перешли из-за них улицу в неположенном месте. Те лениво погавкали; мой пёс не ответил. Устал. Впрочем, окончательно выдохся он позже, на Малой Филевской, где-то в районе "Пионерской". Со мной это случилось значительно раньше, ещё на подходе к Триумфальной Арке. Дальше мы плелись на автопилоте, переставляя ноги с усилием. "Царское Село" (бывший ЦК-шный квартал на "Кунцевской") мы пересекли по диагонали, срезав добрых полкилометра и почти не заплутав при этом во дворах. До маминого дома оставалось не больше километра-полутора и одно, последнее препятствие: нам предстояло перейти Рублевку. Вариантов было два: надземный переход у "Винни" или старый, подземный. Обычно я хожу по верхнему: оттуда и вид лучше, и вообще. На этот раз мы со Снипочкой прикинули количество ступенек и лестничных маршей там и там - и решительно направились к подземному.
Самое смешное - в график мы при всем этом уложились. У мамы я успел не только переобуться и обустроить жилье Снипке (вообще-то, в этой квартире он прожил два года, так что никаких потрясений не испытывал), но и выпить ещё чашку кофе.
До Ленинградского вокзала я добрался, хромая, но все же своим ходом. И, главное, вовремя.
Ну, не мог же я опоздать на встречу с любимой женой!
хороший

Марш-бросок у стен Новодевичьего - ч.1

Дело было году в девяносто пятом... или шестом, уже после рождения жж-юзера blackamik.
Вышло так, что мы с его матерью случились на днюхе ее одногруппника, проживавшего в радиусе пешеходной доступности от Триумфальной Арки, где-то между Кутузовкой и Белорусской железной дорогой. Народу в квартиру набилось изрядно, шум стоял невообразимый... в общем, было весело. Мы с супругой основательно набрались и спохватились где-то далеко за полночь, минут за двадцать пять до закрытия метро. Вообще-то, вечеринка и не думала стихать, но у нас дома оставался маленький сын, так что загул до утра нас не устраивал никак. Во всяком случае, меня; за супругу не ручаюсь. Короче, я, одолев некоторое сопротивление, вытащил ее из-за стола, облачил в куртку (кажется, была осень - не помню точно, может, и лето) и выпихал на улицу.
До Триумфальной Арки мы добрались без приключений, несмотря на то, что мне приходилось выступать в роли буксира; супругу же водило из стороны в сторону как баржу с неисправным рулевым управлением.
Сейчас, понимаю, проблемы бы у нас не возникло вовсе, потому как станция метро расположена у самой Арки. Но дело-то, повторяю, имело место четверть века назад. Нам повезло (это мне так показалось): троллейбус подошёл почти сразу, и мы благополучно добрались до "Кутузовской". Времени было - минут пять второго. Тетка у турникетов пускать нас в метро не хотела, но мы с боем прорвались вниз на перрон и, вскочив в поезд (последний!), перевели дух.
Как выяснилось, рано.
Это стало ясно уже через пять минут, когда мы, вышед на Киевской, уткнулись в барьер-рогатку, намертво перегородивший переход на Кольцо.
Путь оставался только один: наверх. Денег на такси у нас не было; троллейбус мы потянули бы, но "семёрка" уже не ходила. То есть, слабая надежда на нее у нас ещё оставалась, но и ждать милостей от природы мы не могли, к тому же ночь выдалась свежей, и стоять на остановке было слишком зябко. В результате я принял судьбоносное решение идти пешком (и вдруг троллейбус догонит нас в ночи), крепче взял супругу за руку и снова превратился в буксир.
Надо сказать, амплитуда колебаний супруги на этом буксире к тому моменту заметно увеличилась, а очень скоро к ней добавились и звуковые эффекты в виде сетований на несчастную судьбу и жестокость окружающего мира. Я же от свежего воздуха и вполне ощутимых физических нагрузок даже почти протрезвел.
Путь нам предстоял неблизкий: сначала по Бережковской набережной до железнодорожного моста. Потом можно было бы подняться по Мосфильмовской и свернуть на Косыгина, которая вывела бы нас практически к дому. Однако, оценив обстановку и приняв во внимание страдания идущей по синусоиде супруги, я выбрал путь покороче - по железной по дороге, через два моста, мимо Новодевичьего и Лужников. Так и пошли. Я даже успел отметить своим почти трезвым взором красоту ночного монастыря, хотя, конечно, не до красоты нам было тогда.
Наш марш-бросок близился к завершению. Мы пересекли Андреевский мост (напоминаю, все происходило задолго до строительства Третьего Кольца) и собирались уже подняться на площадь Гагарина. За всю дорогу, а заняла она у нас около часа, нам не встретилось практически ни одной души. И тут...
Откуда-то сверху, со стороны Нескучного Сада послышались шаги. Громкие, мужские. Я бы сказал, настойчивые. Шаги приближались.
Супруга моя, всю дорогу выписывавшая синусоиду у меня в кильватере, вздрогнула, с опаской покосилась в ту сторону и вдруг припустила вперёд, да так резво, что я со своими длинными ногами поспевал за ней с большим трудом.
При этом шаги не отставали.
Мы взмыли по тропинке от железной дороги налево к жилому дому. Шаги не отставали.
Мы почти бегом пронеслись по путепроводу. Шаги не отставали.
Супруга ускорилась ещё сильнее.
Шаги не отставали. Они слышались где-то в двух или трёх десятках метров позади, все те же - громкие, мужские, настойчивые.
И только когда мы пулей пронеслись мимо одинокого ночного киоска между путепроводом и поворотом на Косыгина, шаги вдруг стихли, застыв перед витриной с частоколом бутылок всех форм и размеров.
Человек очень спешил. Ему было нужно.
Скорости супруга, правда, уже не сбавляла до самого дома, в котором мы оказались через пять минут.
Сын к этому времени, разумеется, спал сном праведника.
А марш-бросок мимо Новодевичьего я повторил - только в обратном направлении, уже в другую жизнь, спустя двенадцать лет.
Так что продолжение следует.
всюду жизнь

Профкомовская путевка

В марте 1983 года профком родного "Гипротеатра" сделал сотрудникам института подарок: дешёвую трехдневную турпоездку в Армению.
С одной стороны, предложение было крайне соблазнительным: за такие смешные деньги (ей-богу, не помню сейчас, какие именно) мы могли слетать туда даже вдвоем с матерью жж-юзера Аварии, тем более, что в Гипротеатра она была человеком не чужим; собственно, именно там мы с ней и познакомились.
С другой стороны, по всему институту мгновенно разнеслось - шепотом - воспоминание о том, как за два или три года до того точно в такую же профсоюзную турпоездку на 8 марта полетел коллектив МНИИТЭПа вместе со всем его руководством. Туда прилетели, а на обратном пути разбились. Нехорошее воспоминание, зловещее.
И все же любовь к путешествиям и халяве взяла свое. Мы купили путевки и в ночь на седьмое собрались в Домодедово. Все проходило по заведённом советским правилам: с крикливой организаторшей, словно гусей загонявшей свою бестолковую паству в самолет.
В Ереван мы прилетели без приключений.
Три дня экскурсий прошли очень даже здорово. И город замечательный, и по архитектурным памятникам нас - с учётом специфики института - повозили. Наверное, только Санаина (проклятый Т9 попытался исправить это слово на "магазина") для полноты обзора не хватало; впрочем, впечатлений и так было выше головы.
Утром в день отлёта, десятого, я смотался из гостиницы на Центральный рынок: не мог же я улететь из Еревана без настоящего армянского лаваша, а он тогда был дефицитом даже там, на родине. Выстояв очередь, я купил-таки три заветных простыни, одну из которых мы тут же разорвали на части и слопали в гостинице.
Вылетали мы обратно в Москву вечером, часов в семь, последний день был свободен от экскурсий. Супруга за три дня утомилась и из гостиницы не вылезала, а я пошел-таки мотаться по городу.
Где-то ближе к двенадцати небо, и без того хмурое, совсем уже потемнело, а потом началась метель. Продолжалась она не больше получаса, но город накрыло белой пеленой, он притих и сделался чище.
Ближе к вечеру нас отвезли в аэропорт Звартноц - совершенно фантастическое по советским временам здание. Говорят, его собираются снести - жаль, этот разорванный бублик с диспетчерской башней посередине смотрится современно и сейчас, в новом столетии.
Привезти-то нас привезли, но в самолет сажать не спешили. Уже и время вылета прошло, а мы все толпились в переполненном зале ожидания вылета. И почему-то по понурой толпе гипротеатровцев снова пополз шепоток о злосчастной поездке МНИИТЭПа.
Наконец, с опозданием на час с лишним, нас вывезли на открытый перрон к самолёту. Мы поднялись по трапу, расселись по местам. Вся наша группа сидела компактно, ближе к хвосту. Сидела и сидела. Самолёт с места не трогался. Внизу, под его пузом кто-то громко лязгал железяками. Что-то явно было не так, но что именно, мы не знали.
Так, в духоте и неопределенности, мы просидели еще часа полтора. Народ откровенно нервничал; мысли о невезучей МНИИТЭПовской группе лезли в голову все настойчивее. Наконец, лязгать перестали, потом самолёт оттолкали от перрона на рулежку, пилот запустил двигатели, и мы взлетели - уже в ночь.
За всех ручаться не буду, но лично я этому обрадовался. Как оказалось, зря.
Началось прежде, чем самолёт успел набрать высоту. Его тряхнуло - раз, другой, а потом заколотило непрерывно. Казалось, машина пузом бьётся о вершины гор. Пассажиры с выпученными глазами не визжали - спасибо на том - но на разные голоса ойкали. Жена томно закатила глаза и сделалась зелёного цвета, а я даже помочь ей ничем не мог.
Полки в салоне у тогдашних Ту-154 были открытые; гардероба не было вообще, поэтому пальто свои все положили именно на эти самые открытые полки. Так вот, где-то через полминуты этой тряски пальто начали с полок падать. В результате все, сидевшие у прохода, оказались накрыты с головой верхней одеждой. Зрелище это оказалось настолько сюрреалистическим, что я и бояться забыл. А потом покосился в иллюминатор - а там и огни городские мелькнули. Далеко-далеко внизу. Значит, ни по каким вершинам гор мы пузом не летели, а всего-то только попали над горами в болтанку - ну ещё бы, после такого-то снегопада.
С этим я немного успокоился, попытался успокоить жену, а потом и сослуживцы начали смущенно выползать из-под накрывших их пальто и курток.
Конечно, в себя народ приходил не сразу. Даму, сидевшую перед нами, кавалер обмахивал за неимением веера журналом "Юность" - до тех пор, пока лицо ее не приобрело более-менее обычный цвет. Ну, и так далее.
Оставшаяся часть полета протекала относительно нормально - вплоть до самой посадки. Собственно, и посадка не представляла собой ничего особенного - ну, не дали нам сразу полосу, и самолёту пришлось сделать ещё пару кругов над Подмосковьем. Вполне нормальная ситуация - но мы-то уже пережили штормовой, можно сказать взлет, так что снова приготовились к худшему. По рядам пополз шепот про неисправное шасси: не случайно ведь лязгали перед вылетом армянские техники. Жена снова позеленела и закатила глаза. Тетка перед нами на этот раз спала, и я попросил у ее кавалера ту самую "Юность". Я махал журналом перед лицом у супруги, страницы шелестели...
- Господи, опять что-то трещит! - послышался полный муки голос ряда через три от нас.
В общем, после той поездки я ещё лет десять боялся летать, чего прежде со мною не бывало. Излечили меня от этой фобии только огромные Ил-86, которым по причине массивности и болтанка была не страшна. А вот в Ереван я с тех пор так ни разу и не попал...